Настало время офигительных историй!

Карл у Клары украл кораллы

Привет! Что тебе рассказать? Я купила мандарины, домой приехали, обыскала всё, нет мандаринов. Собрались, приехали назад, говорю :"отдайте мне мои мандарины" меня продавцы знают, и доверяют, решили, что кто-то мои мандарины прикарманил. Вывесили, отдали. Приезжаем домой. Утром муж на работу приехал, говорит :"твои мандарины были в машине" пришлось ему вечером заехать и вернуть. Такие мы люди

Директриса настойчиво заставляет детей писать положительные отзывы о школе. Прям стоит над ними и говорит "пиши"

нажрались мы как-то, завели БМД и поехали, спустились в Волго-Донской канал, плывём так, никого ни трогаем....а навстречу корабль, и начали мы ему мигать дальним светом фар, чтобы пропустил нас....

Чё та ничего со мной не происходит

Палки лыжные купил. Лапки на них надо поменять. Палки три с полой, лапки полторы. Единственные в Архангельске остались. Заказал. Жду когда счёт пришлют. на озоне три двести. Темляк "капкан" Лековский почти шесть. Родной две.
О спорт

А я приготовился слушать.

Хочешь я расскажу тебе сказку , ведь сказки это тоже истории ..Название можешь придумать сама..
Короче слушай ))


– Фира, что ви будете готовить на праздник? – голос Софьи Марковны, соседки снизу, прозвенел на лестничной клетке, как колокольчик, возвещающий о начале ежедневного допроса.

Фира, тяжело вздохнув и поправив на плечах старенький халат, приоткрыла дверь. Аромат жареного лука из ее квартиры смешался с запахом валокордина из квартиры Софьи Марковны, создав неповторимый букет.

– Ой, Софья Марковна, я буду печалиться у плиты! – трагически выдохнула Фира, прижимая руку к сердцу..

– Почему печалиться? Новый год на носу! Нужно радоваться! – Софья Марковна, маленькая и круглая, как пончик, всплеснула руками. – Я вот уже холодец поставила, и фаршированную рибу почти закончила. А вы, Фира, всегда так готовите, что вся Дерибасовская слюнки глотает!

– Я и радуюсь… – голос Фиры дрогнул, и в глазах блеснули непрошеные слезы. – Соломон покинул меня как раз перед Новым годом. Сердце мое разбито на тысячу осколков, Софья Марковна. Вся радость праздника омрачена этой потерей, этой невыносимой болью…

Софья Марковна округлила глаза и прижала ладонь ко рту. Ее лицо мгновенно приняло скорбное выражение, подобающее случаю.
– Таки что, Сёма умер?

– Для меня да… – Фира всхлипнула, утирая слезу уголком фартука. – Он ушел к этой, что заведует пивным ларьком на Саратовской… Предательство! В самое сердце! Как он мог променять нашу любовь, наши годы, мой форшмак, в конце концов, на эту… эту женщину?!

Софья Марковна вдруг перестала сочувственно кивать и хитро прищурилась.
– Погодите… На Саратовской? Рыжая такая, с бюстом, шо можно два самовара поставить?

– Она самая! – с новой силой зарыдала Фира.

– Таки конечно знаю, она жила с моим первым мужем… Фира, ви помните Толика?

Фира на мгновение перестала плакать и задумалась, сморщив лоб.
– Толика? Это тот, шо вставал на табуреточку, чтобы кушать пельменики?

– Господи, какие пельменики? – возмущенно фыркнула Софья Марковна. – Это были фалафельки… Он говорил, что так ему лучше чувствуется вкус нута! Время летит, а мужчины все те же – непостоянные, ветреные…

– Знаю я эти ваши фалафельки… – махнула рукой Фира, чье горе на мгновение уступило место кулинарному скептицизму. – Чистые пельменики, но пахнут рибой. Да, Софья Марковна, жизнь – это как эти фалафельки… Внешне красиво, а внутри – обман. И праздник этот… лишь напоминание о том, чего у меня больше нет… любви, счастья, Сёмы…

Софья Марковна вдруг решительно шагнула через порог в квартиру Фиры, оттеснив ее в сторону. Она окинула хозяйским взглядом кухню, где на столе одиноко лежала сиротливая луковица.

– Так, хватит разливать тут Черное море! – скомандовала она. – Сёма ушел? Скатертью дорога! Думаете, эта рыжая будет ему варить такой борщ, как вы? Или делать гефилте фиш, от которой ангелы на небесах аплодируют? Она ему нальет вчерашнего пива и даст сушеную воблу! Через неделю он приползет обратно, худой и с гастритом!

Фира посмотрела на соседку с надеждой.
– Думаете?

– Я не думаю, я знаю! – Софья Марковна открыла холодильник Фиры и авторитетно заглянула внутрь. – Но мы не будем его ждать с пустыми руками. Мы ему покажем, шо он потерял! Так, где ваша лучшая кастрюля? Будем делать такой холодец, чтобы Сёма почувствовал его аромат с самой Саратовской и подавился своей воблой!

Она извлекла из недр холодильника припасенную курицу и кусок говядины.
– А ну-ка, Фирочка, дорогая, несите мне морковку и лук. И перестаньте делать такое лицо, будто вы уже не на Новый год, а на его похороны собираетесь. Хотя… – она хитро подмигнула, – одно другому не мешает.

Фира, шмыгнув носом, неуверенно улыбнулась. Впервые за последние дни в ее душе забрезжил огонек. Это был не огонь любви к Сёме, а священный огонь кулинарной мести.

– А форшмак? Софья Марковна, будем делать форшмак? – спросила она уже почти деловым тоном.

– А как же! – воскликнула Софья Марковна, ловко орудуя ножом. – Сделаем такой форшмак, чтобы он понял: променять вас на пивной ларек – это как променять скрипку Страдивари на балалайку! И еще испечем «Наполеон». Многослойный, как наши женские обиды. Пусть знает, что сладкая жизнь осталась здесь, у вас на кухне.

И вот уже на кухне, еще пять минут назад бывшей ареной для трагедии, развернулся настоящий штаб кулинарного сопротивления. Две женщины, объединенные общим врагом в лице мужского непостоянства и рыжей бестии с Саратовской, действовали слаженно и решительно, как два фельдмаршала на поле боя.

– Фирочка, дорогая, не жалейте яблок в форшмак! Пусть будет с кислинкой, как его новая жизнь без вас! – командовала Софья Марковна, виртуозно шинкуя лук с такой скоростью, что слезы Фиры теперь казались просто побочным эффектом готовки, а не душевных мук.

– А селедочку, Софья Марковна? Может, пожирнее выбрать? – деловито уточнила Фира, доставая из холодильника рыбу, завернутую в газету «Одесский вестник».

– Самую жирную! Чтобы он вспомнил, как вы его откармливали, а не как эта пивная фея его воблой морит! – отрезала Софья Марковна. – И не забудьте вымочить булочку в сливках, а не в молоке. Сегодня мы гуляем! Это не просто ужин, это декларация нашей независимости!

Часы на стене тикали, отмеряя не время до Нового года, а этапы великого кулинарного плана. Холодец уже тихо булькал на плите, наполняя квартиру божественным ароматом, который, казалось, просачивался сквозь стены и щели, долетая до самого нижнего этажа и заставляя котов в подъезде сходить с ума. «Наполеон» ждал своего часа в холодильнике, пропитываясь кремом и женским коварством.

– Софья Марковна, а вы думаете, он и правда вернется? – вдруг снова с сомнением в голосе спросила Фира, перемалывая селедку на мясорубке.

Софья Марковна остановилась, вытерла руки о фартук и посмотрела на Фиру серьезно, как врач смотрит на пациента.
– Фира, слушайте сюда старую женщину. Мужчина – это не трамвай, который ушел и следующий придет через пять минут. Но это и не единственный в мире трамвай. Он вернется, обязательно вернется. Они всегда возвращаются, когда им перестают стирать носки и варить суп. Вопрос не в том, вернется ли он. Вопрос в том, захотите ли вы открыть ему дверь.

Она взяла ложку, попробовала готовящийся форшмак и одобрительно цокнула языком.
– Вот скажите мне, Фира. Вы сейчас плачете по Сёме или по тому, что вам не для кого готовить этот форшмак?

Фира замерла. Она посмотрела на свои руки, испачканные в селедке и луке, на кипящий холодец, на гору посуды, которую предстояло перемыть, и вдруг поняла, что за последние пару часов ни разу не вспомнила лицо Соломона. Она думала о пропорциях, о соли, о том, достаточно ли нежен будет паштет и прозрачен бульон.

– Я… я не знаю, – честно призналась она.

– Вот то-то и оно! – победоносно заключила Софья Марковна. – Так, хватит лить слезы и размазывать сопли.. Доставайте вашу лучшую скатерть. И те румки, что вы держите для приезда английской королевы. Сегодня у нас будет праздник. Не потому, что Новый год. А потому, что мы – женщины, которые могут приготовить такой стол, что любой Сёма покажется рядом с ним бледной закуской. И мы не будем ждать, пока кто-то придет и сделает нас счастливыми. Мы сами себе приготовим счастье. С чесночком и укропом!

И Фира, глядя на свою маленькую, но несгибаемую соседку, впервые за много дней рассмеялась. Громко, искренне, так, что задребезжали стекла в серванте. А за окном медленно падал снег, укрывая старую Одессу, и казалось, что даже он пахнет не зимой, а наваристым бульоном и грядущим, совершенно новым счастьем...