Нет ни чистой демократии, ни чистого либерализма, ни абсолютной свободы слова или действия.

Есть лишь бесконечные спекуляции и уровень внутренней свободы — сказать что-то, сделать что-то, не быть немедленно раздавленным системой.

Абсолютную свободу, если уж говорить честно, предоставляет только абсолютная реальность.
Но всё, чему она её предоставляет, априори ограничено — в теле, возможностях, времени, уязвимости. Свобода без границ возможна лишь там, где некому ею пользоваться.

Поэтому все разговоры о «настоящей свободе» в политике — это всегда разговоры о меньшем зле, а не об идеале.

И вот здесь возникает принципиальный момент.
Когда насильник утверждает, что он «наказывает за разврат», любые дискуссии теряют смысл. Не потому, что нет аргументов, а потому что рамка изначально подменена. Внутри неё любое насилие объявляется моральным актом, а любое несогласие — подтверждением вины.

В такой ситуации каждый действительно остаётся при своём понимании.
Один — потому что защищает реальность.
Другой — потому что защищает оправдание насилия.

Я не утверждаю, что где-то существует чистая свобода.
Я утверждаю лишь одно: есть среды, где с человеком вынуждены считаться, и среды, где его заранее списали в расход.
И разница между ними не в лозунгах, а в последствиях.