Историю русскую должно будет преподавать по Карамзину, почему так говорил А С Пушкин?

Весну и лето 1826 года Пушкин провел в ссылке в Михайловском. А осенью был неожиданно вызван в Санкт-Петербург на аудиенцию к императору. Едучи в столицу, поэт терялся в догадках, зачем его вызывают: то ли решили простить, то ли будут судить следом за декабристами. В Петербурге между Пушкиным и Николаем I состоялся известный разговор, вошедший во все учебники литературы. Но одна из подробностей этой беседы до сих пор остается в тени истории. Касаясь различных тем, император как бы между прочим попросил поэта составить небольшой обзор постановки дела просвещения в России и необходимости его преобразования, намекнув, что это не только его личная просьба, но и первое после ссылки государственное поручение. Пушкин не посмел отказаться, а вскоре вновь уехал к себе в деревню. Там в ноябре 1826 года и была создана записка «О народном воспитании», в начале декабря поданная царю.
При жизни поэта текст записки никогда не издавался и был обнаружен и опубликован только известным русским библиографом П.И. Бартеневым в 1884 году в сборнике «Девятнадцатый век» (т. 2, М., 1884). С тех пор записка неоднократно переиздавалась, включенная во все академические собрания сочинений Пушкина, но историки всех мастей от литературы до педагогики почему-то всегда старались либо обойти этот документ, либо поставить его в печать почти без комментария. Между тем, записка довольно интересна и, в своем роде, даже поучительна.
Пушкин все-таки берется за порученное ему дело и начинает свою записку яркой почти обличительной характеристикой политической обстановки в России: «Последние происшествия обнаружили много печальных истин. Недостаток просвещения и нравственности вовлек многих молодых людей в преступные заблуждения» (с.42). Это ни в коем случае не обычный придворный верноподданный оборот, не фигура речи. При всем горячем личном участии в судьбах декабристов, Пушкин признает, что его друзья во многом были не правы, а значит, был не прав и он сам. Но причиной этих «преступных заблуждений» является не избыток, а недостаток просвещения. Тот же недостаток может послужить причиной организации новых тайных обществ и кровавых выступлений. Тем более что «братья, друзья, товарищи», «люди, разделявшие образ мыслей заговорщиков», остались на свободе (здесь поэт намекает и на самого себя). Правда, Пушкин надеется, что если они уже не «образумились», то вскоре «успокоятся временем и размышлением» (с. 43).
И все же, если правительство действительно не хочет новой общественной оппозиции, то оно, в первую очередь, должно не искать бунтовщиков, а предотвращать их появление. России «надлежит защитить новое, возрастающее поколение, еще не наученное никаким опытом и которое скоро явится на поприще жизни со всею пылкостью первой молодости, со всем ее восторгом и готовностию принимать всякие впечатления» (с.43). В этих строчках слышится не только патетический призыв к трону, но и тяжелое предчувствие судьбы поколения 30-40-х годов XIX века.
Знаменитые «люди сороковых годов», обитатели дворянских гнезд и столичных салонов, славянофилы и западники, философы, романтики, «лишние люди». Они еще только-только выходят в свет, размышляющие серьезнее и образованные лучше большинства своих предшественников, а Пушкин уже ощущает, что и эти «скучные молодые люди» в России никому не понадобятся.
Дети обижены на родителей. Родители подозрительно косятся на детей. Так значит, дело не во вражеской политической пропаганде. Значит, «не одно влияние чужеземного идеологизма пагубно для нашего Отечества; воспитание или, лучше сказать, отсутствие воспитания есть корень всякого зла» (с.43).
Пушкин пытается, по крайней мере, выявить негативные стороны воспитания его современников, людей декабристского круга. Главным упущением он, как это ни кажется удивительным, считает домашнее воспитание.
Под частным воспитанием Пушкин подразумевает и многочисленные городские пансионы, и заграничных учителей. Причем, по его мнению, нет нужды запрещать ту или иную форму образования официально. Достаточно «опутать его одними невыгодами». «Таким образом, уничтожив или, по крайней мере, сильно затруднив воспитание частное, правительству легко будет заняться улучшением воспитания общественного» (с. 46).
Как же Пушкин предлагает правительству улучшать общественное воспитание в России? Во-первых, за счет увеличения продолжительности обучения. В гимназиях, лицеях и пансионах при университетах он предлагает продлить его не менее чем на три года (сам поэт учился в Царском Селе шесть лет), прекрасно понимая, что родители учащихся не согласятся с подобной мерой, если не прибавить чины при выпуске. Вообще, отношение Пушкина к искусственно выстроенной бюрократической иерархии, к чинам, которые «сделались страстию русского народа», еще непримиримей, чем к дворянской семейственности. Прямо в тексте записки он предлагает полное «уничтожение чинов (по крайней мере, гражданских)» (с.44), как будто забывая, что его проект обращен не только к помазаннику Божьему, но и к главному чиновнику России. Однако тут же спохватывается и предлагает использовать всеобщий карьеризм в государственных целях: «Увлечь все юношество в общественные заведения, подчиненные надзору правительства… его там удержать, дать ему время перекипеть, обогатиться познаниями, созреть в тишине училищ, а не в шумной праздности казарм» (с.44). Наградой за терпение должно стать внеочередное повышение в чине. И наоборот, лицам, воспитанным вне государственной системы, карьерное продвижение должно быть затруднено.
Остается еще одна лазейка для «частников» – система экзаменов на государственные должности, принятая в царствование Александра I для того, чтобы отобрать самых способных кандидатов на должностные места. Мера, по мнению Пушкина, «слишком демократическая и ошибочная». Введенный с целью найти талантливых, экзамен в России стал находкой для богатых и «сделался новой отраслию промышленности для профессоров» (с.45). В результате экзаменационная система, подобно плохой таможенной заставе, «пропускает за деньги тех, которые не умели проехать стороной», а самые светлые головы пушкинского поколения повернули свою дорогу в военную службу, разочаровавшись в возможности честной гражданской карьеры. Выход один – «уничтожить экзамены» на государственные должности и все связанные с ними выгоды. Только так можно будет прекратить приток бесконтрольно образованных и продажных сотрудников в госаппарат, заодно помирившись со старыми чиновниками. Хочешь служить – обучайся в государственном училище, иначе никаких льгот.
Пушкин буквально требует «обратить строгое внимание на рукописи, ходящие между воспитанниками» (с.46). Предлагая государственной системе образования «уничтожение телесных наказаний», поэт одновременно требует за найденную «похабную рукопись положить тягчайшее наказание» (интересно, какую кару он мог бы определить себе за скабрезную поэму «Монах», написанную в 13 лет?), «за возмутительную – исключение из училища» (с.46)! Правда, Пушкин немедленно оговаривается, что за всеми этими репрессиями не должно последовать гонений по службе. «Наказывать юношу или взрослого человека за вину отрока есть дело ужасное и, к несчастью, слишком у нас обыкновенное» (с.46).
Критикуя поверхностность александровской школы, Пушкин бросает несколько камней и в огород своего «конкурента» графа Уварова, будущего министра просвещения, заложившего основы классического гимназического образования в России. Уже в 1826 году шестилетнее изучение французского языка кажется ему чрезмерным, а латынь и греческий – непозволительной роскошью для средней государственной школы.
Преподаванию истории поэт отводит особое место. В его годы этот предмет в России только-только приблизился к уровню научной дисциплины. Нравоучительные трактаты XVIII века дышали эмоциями и морализаторством. Сочувствие монархии, сочувствие республике, сочувствие революции выбор был небогат. По мнению Пушкина, ребенку совершенно незачем с самого начала навязывать какую-то определенную точку зрения на события или делать из них односторонние выводы. «История в первые годы учения должна быть голым хронологическим рассказом происшествий, безо всяких нравственных или политических рассуждений» (с.48). Зато в старших классах уже «можно будет с хладнокровием показать разницу духа народов», зато уж при этом «не хитрить, не искажать» при случае и республиканских рассуждений. Дать учащимся понять, почему республика была возможна и прилична в Древнем Риме и нереальна в России XIX века.
Но для того, чтобы доказать это, мало одних поучений. «Историю русскую должно будет преподавать по Карамзину», чей труд «есть не только произведение великого писателя, но и подвиг честного человека» (с.48) (кстати, это, пожалуй, единственная общеизвестная пушкинская цитата из записки, обычно ее приводят без указания на источник).
«Россия слишком мало известна русским, сверх ее истории, ее статистика, ее законодательство требуют особенных кафедр».
Итог пушкинской записки «О народном воспитании» более витиеват, чем содержателен. Поэт видимо предчувствует, что его не услышат, а если и услышат, то делу просвещения все равно не дадут надлежащего хода. Он сдержанно извиняется за все рассыпанные в тексте дерзости (хотя, заметим, все же не правит его набело) и всеподданнейше просит Его Величество «позволить повергнуть пред ним мысли, касательно предметов более близких и знакомых» (с.49).
Кое-что Николай I действительно принял к сведению. Например, совет «физически преобразовать» кадетские корпуса. О злоключениях учащихся в одном из них читатели могут прочесть замечательную повесть Николая Лескова «Кадетский монастырь». По части наказаний пушкинская программа была даже перевыполнена. Сочинявшему прозой давали 20 розог. Стихотворцу – 40 (в память о выпускнике-поэте Рылееве).
https://www.liveinternet.ru/users/spacelilium/post...

видимо -

А. С. Пушкин любил читать Карамзина

и на то время это был свежий взгляд на историю России

...

сейчас я бы рекомендовал всем ознакомиться с -

https://yandex.ru/search/?text=%D0%BA%D0%BE%D0%B4%...

хотя это и не о России

История русская написана немцами при Екатеринкево времена Пушкина- обычно я читаю Костомарова и Нечволодова