29-ая фобия лирического героя

В ту осень Пантократор ворчливых моторов работал на стройке бульдозеристом. Ровно в одиннадцать его обдувал прохладный пропеллер женских оранжерей. Он обожал это железное сквозило крещенских морозов в адской пляске инвалидных колясок. И вот, в самом устье межзвёздной реки он прополоскал стальное своё попросило и сцедил сквозь зубы алмазное зло. Вчера им была задушена кляча искалеченной водокачки. Потом у него внутри клекотало бурливое глиссандо горловых оттоков, и он сплюнул на землю просмолённое отвратило.

Ты одинок, потому что ультрафиолетовые лучи образуют крупные, похожие на сметану фрагменты азота в метановом сердце равнин Клайда Томбо. Он знал, что есть только один способ избавиться от Мао Цзэдуна — соорудить ему из киселя и бетона памятник высотой в километр. И больше не вспоминать, разве как о млекопитающих, вроде серпастых мастодонтов, плачущих мамонтов и водоплавающих гиппарионов. И пусть по нему стекает радиоактивным распадом светящийся водопад тяжелой воды D2О. Когда всё повторится (а всего и всех повтор неизбежен) эту статую в Вавилоне назовут Иштар, в Греции — Афродитой, а римляне дадут имя богини — Венера. Иначе гравитационные объятия медленно, но неизбежно втянут компаньона Тритона в магнитные бульоны Плутона и расставят его по силовым линиям физики и синей пустыни Гамбийской гибели гобоиста, опухшего от переживаний сермяги. Но религия требует возвращаться к себе и под залихватский свист освистания осматривать в лужёных стужами зеркалах голой совести. И вот голый я в её студии захолоделых статуй.

Я где-то в огорчённой дали преодолеваю печатью печали генеральские сугробы Нерюнгри. По утрам, поперхнувшись, пью молочную спесь. Всё реже по вечерам Парсеваль Лоуэлл являет мне перекатною боль в боку, а если случится, обманет её моя подсадная шутка. Крестильный плюс не сложил нам семью, но ты не покинула кармелитовый медальон. кто-то старше чем бог говорит: "Не бойся в поясе Койпера встать под потоки космического электричества. Апрельские пастушки сыграют переливом свирели вальс в воспоминание о капитуляции капель. А в июне тебя испугает лопнувший гул операнды где-то в храмовом зале Плутона".

На шоссе А-380 по дороге в Приморье мелькнёт малиновое промилле и в драгоценном стекле рассыплется солнечный перст вихлявой лисы, отчего в глазах часто слоятся лучи. Тёмная слепота погружает мысли на сугубую глубину, где такси отъезжает по левой стене, потолку, чтобы исчезнуть на правой стене глубинной Эриды, во мраке Хаумеа и гримасах дикарского Макемаке. Или где там ещё прикажет тебе джунгля бамбуковых перестуков и брезгливые брызги капитализма?

Раньше мы ненавидели только власть, а сегодня ещё и богатых. Мы живы от силы на шесть сотых процента. Мы цивилизация живых мертвецов. Живая вода в нас подаётся с обратного трубопровода без циркуляции. И время от времени в нас шипит электрический треск полиэстера, сыпля искрами сварки. Так и есть. Совесть — это следопыт в тёмных лесах греха. Она выводит на свет сначала к прозрачным озёрам на первобытные берега, ведёт к глубокому омуту и вяжет на шею тяжёлую сумку с камнями. Богатство не оставляет нам шансов. Хотя есть надежда, что телеграфным карандашом четвертичный кубик всё же продлит нам по проводам протяжное стекловолокно, и нас не заметит кашляющий трубочист в исподней сарже. Бронзовая органза марсовых мертвецов выставит стражу у нашего мавзолея. А горсть грунта в ладонном устье испарится в планетезимали и звёзды.

В голове гения чёрт знает что, не водись с ним на мутной воде. Разведись с ним на родниковых одах озёр. Сегодня презренным червём молит тебя: «Пощади!» А завтра, раздувшись от спеси, он станет Олгой-Хорхоем, и этот червь монгольских пустынь заглотит тебя целиком. Любовь бессознательна, стало быть, безответственна и бессовестна. Только воры, цыгане и пьяницы имеют право на звание Человека?
Они нас любят на ужин, разлюбят на завтрак. А приелись, вот и причина.

Мы стали капризны, как рейтузы растянутого младенца, и готовы прямо сейчас как шахиды взорваться навзрыд и расплакаться вдрызг. Но когда мы вернемся домой, мы умоемся, вычистим зубы щетинами чистых ангелов, и, едва успев положить голову на подушку, заснём крепким и безнадёжным сном.