23-ая фобия лирического героя

В свете фар между длинными тенями камней другой человек ищет свои проклятья, льёт воск в кипящую воду и выбирает молитвы по форме слитков. Он кладет младенца на сенце в хлеву и поит горячим парным молоком. Сухие ручьи православия навевают ему дыхание русского духа. Он преломляет лучи, обвитые ленты антов, квинты енотов и терции сарацинов. На стенах развешены кварты и шестерни. Заплесневелая седина морского тумана звонит Лао Шэ в город кошек и говорит: «Я так редко вижу старый баркас и фортепиано на мелководье. Я не помню, когда Ван Клиберн по пояс в воде играл здесь орлиных рулад.

Мой фотосинтез просачивается через фотоанализ, когда вдоль параллелей спускается по лестнице в небеса призматический дождь. Наши плавильные батальоны всё не уйдут из павильонов политики, хотя водка и утки зовут в огуречные заводи Водопьянова огурцовые гарнизоны. Нам бы смотреть да смотреть как прелиловый углеродистый пилигрим спотыкается о бордюглы. Июнь отжимает на выкошенные газоны мокрые ароматы Метрополиса. На пески переместился школьный дискант, и трусливая тряска малиновой топи обезобразила обрюзгшего грязного гольда.

Мама звонила, рассказала: различный газгольдер обрызган огрызком грозы. Вчера на даче жёлтая собака протаскивала сквозь часы моросящую биссектрису. А у соседей копировальные умывальники штампуют тирольские параселены. У них там сквозь стекло обстоятельств пророс паслён расстрелянной Елизаветы. Что ж, это уже не новость для бригадного бультерьера, спасавшего каменные потоки из обломанных капитанов.

Раскидистые англосаксы наискось заляпали скальную пашню сигнальными пятернями железнодорожных нашлёпок. Осциллирующий соловей свил косичку из свиста. Меня поглощает полотнище пашни распада и тишина падающих камней. Сегодня из распечатанного конверта выпорхнул воробей и пролилось фортиссимо лирной дрессуры. Переливы травы и дворцовых птиц наполнили объёмное утро сверкающих пересвистов.

Что думает обо мне вон тот карликовый человечек в наручных часах? То, что я скорее уже механизм, чем караковый агрегат, и останется от меня лишь карстовый кварц на лунном снегу. Только изысканным зубьям, расчёсывающим на Шушенской сбросы воды и волосы зелёных русалок, уступлю я ловлю коллизии на аксолотля. Только здесь и у нас поливальный фотограф Боливии выщелкивает клестов из засады. Парт питательный лепет и штопальный шёпот вокзальных спиц наполняет тут пепельницы перепелиц и аккорды могучего олеандра.

Да ладно. Хватит! В конце концов, я свободен как колодезный боцман внутри Сарагосы или внутри чуланной собаки, где темнота, тишина и процессы бродильного пса. Это меня призовёт викторина новогодней гирлянды, развешенной на майской сирени. Это темного махаона пустыни извлечёт из мумии тирлим-бом танцевального света. Ему подыграет на 16-струнной тиаре тирлич кирпичной печи, и толпами повалят из труб клубы колдунов. Тогда откроются нам наши невидимые глаза и увидим невесомый твист глянцевитых лучей на тяжко-чёрной воде.

Отныне не бытовать нам в быту, и не мять комки гомункулов в пакете молочной пенки Гвинеи. Свершилось истребление Истры кнутами зелёной Ирины! Бронтозавровый экскаватор роет землю подрывным рылом. Бульдозерные прозекторы булыжниками забулдыг растрясают щеки бульдогам. В вольном поле под флагом цунами танцует свободная аура громадных торнадо, и порази меня молнией скальный Зевс, эту ночь прополощут насквозь занавеси дождя!