Десятая фобия лирического героя

Случилось всё это в сучий мороз продольного льда, когда нелюдимый Вадим накинул на голову неодимовый капюшон. (Странно, так много людей мечтают: вот стану известным! А мне бы стать неизвестным). Как бересклетовый пакет трещал зимний костер. Искры, мечтая летать со звездами, гасли в начале пути. Согласитесь, во второй четверти двадцать первого века эта фраза шипит как закипающий на углях плевок безнадёжной пошлости. Илья не захотел делать мир лучше. Он намеревался только разбогатеть, что и сделал. Он даже не сжёг полыханием синюю ферму павлинов.

Там и раньше, не то теперь, никто не жил. Колокольные кольца напрасной воды там свивались в ручьи подо льдом. Теперь там пред колодцем будет складывать пополам коленопреклонение обветшалая лошадь. Будут инеем морозного остеохондроза хрустеть паровозики и позвонки, а ближе к разрыхлённому лету затяжного дождя в чернозёме кессонная глухомань разбудит копошение черни. Рыбацкие россказни застанут остылое таянье льдинок за сличением танцевальной слюды. Пантотеновую палатку тогда будет (мы помним?) раздувать параплановый ветер. На мясных весах ты будешь резать антраценовые куски и не заметишь, как отблеском быстрой мысли мелькнет в камыши пронырливый Штольц.
Облако Виктора Орбана увидит на гладкой воде безответственный мескалин. А на берегу в свитках ивовых зарослей — индейца, жующего сочные мокасины. Оно перечислит нас как слипшийся снами песок, и будут вторить ему реактивный Мельхиор, распахнутый настежь кузнечный Каспар и бурный Валериан. Они станут ввинчивать нам в промёрзлые ноздри достоинство ледяных юл. А потом подреберье окропит кровью гладкий краплак. В полуподвале ближе к полуночи нас разбудят цокольные копыта пятиконечной конницы.

Целясь в будущие кляксы, гроза конгрессменов бросит первые капли на наш шестиконечный шатёр. На доли секунды в лунках воды под дождём возникнут лагуны гомункулов и холодные соски ведьм. И там, в пойме слившихся в бессмыслицу смыслов, мы поймём: лучше бы талая Алла не рождалась в розовой позолоте. (Алкоголь лишает смысла все жизни вокруг алкоголика). Город разбудят преступники — их агрессивные мотоциклы будут ругаться взнузданным матом. Но мутно-белые локомотивы продолжат проливать молитвами лунный песок опустевших бульваров. Тщетно добро. Но и зло тщетно.

Абдоминальные медали стряхивают свой звон в латинские циклы. (В каждой любви есть что-то похожее на позор неудачи). Так случается в здешних местах, если замки узнают ключи и от радости проступят на влажных глазах водолаза. И тогда растрясет будильник все утренние епитрахили как отряхивающийся искупанный пёс. Подожди проливать пузыри ожогов на лужи. Пар весенней жары поднесёт нам кадильные угли на блюде панихидной ехидны. В их невразумительной каше найдёшь перемешанную шрапнель и мелькающий наугад оливковый аналой. Так замешкавшись на расшатанных шпалах гончий поезд глотает глаголы метрополитена.

Мы древние люди окаменевших деревьев, нас спустят в аналоговый канал. Помнишь, вчера на перекрестии новогоднего сердца тойотой нас сбил скрип автоматического киота? Но вот, мы опять на концерте в зале чиркающих спичек и кашля, и в конце (боже мой, это же просто смешно!) обрушивается на нас бульвар аплодирующих бакалавров. Всё проще. Вот во дворе скрипит карусельный слесарь. А вот литавры Британии нарушают религиозную ночь, и тёплые теплоходы этим летом плывут по лампочкам танцплощадки.

Бог слышит даже нанайских шаманов. Консервные банки гремлинов и шарлатанов тебе подтвердят этот факт. В лучших опусах Битлы опускались на уровень желудочно-кишечной клоаки. А порой прислоняли к стене слюной перетянутое предупредило. Да хотя бы вспомнить их позднюю осень — то, как настороженный иней размазывал маркетплейс по бруску охолощенного камня. Мне особенно нравилось как, затронув басы перил, сбегал табуном с двадцать пятого этажа топот каблучных лбов. Зачем тогда мы переиначиваем наизнанку инакомыслие иконных лампад? Гобеленовый ультиматум так и так уже отпечатан в пекарнях Москвы. Что бы ты ни творил на сговоре подгорающей сковороды, а всё же весной Прасковья раскроет деревьям глаза бирюзовым раскроем. Счастье — это тянуть и тянуть, а потом уже всё равно слишком поздно.